?

Log in

No account? Create an account

August 9th, 2015

В мифологии народов Коми два верховных божества: Ен (хороший) и Омэль (плохой). Ен создал мужчину, а Омэль женщину. Я так-то ни на что не намекаю... но определенно проникся уважением к этим народам!))
promo gogol october 8, 2015 22:00 25
Buy for 150 tokens
Москва нашла новый источник дохода – праздники. Когда в остальных городах устроить большой праздник – это страшнючий геморрой, который ставит на уши всю городскую администрацию, и заставляет вешаться бухгалтерию, в Москве это налаженный бизнес. Все же понимают, зачем региональные…
— Нам пришла посылка, — сказала мама, — мы пойдем ее получать.

— Посылка, — закричала Юлька, — мы идем получать посылку! — она всегда так радовалась, когда речь шла о чем-нибудь, чего раньше не было. Если бы по радио объявили, что началась атомная война, она бы также прыгала по квартире, в одном дурацком сапоге — второй неизвестно, где — и торопила бы всех: «Пойдемте! Скорее пойдемте посмотрим на ядерный гриб!»

Посылки нам раньше, действительно, не приходили. Мы шли, и я загадывал, что же в ней может быть. Там вполне мог оказаться хоккейный шлем, или кроссовки, или, например, боксерские перчатки — с толстыми шнурками, кожаные и красные, такие фиг купишь.

— Домик из ракушек, — говорила Юлька, — пенал с цветными ластиками, попугайчик!

Я не выдержал и побежал, чтобы первым получить посылку, взять ее в руки, первым ее коснуться, чтобы никаких ластиков, никаких ракушек.

Но все равно пришлось ждать. Когда подошла наша очередь, женщина в синем халате протянула нам небольшую коробку из толстого картона. «Вот, — сказала она маме, — распишитесь». Я смотрел на металлические стеллажи за ее спиной. Они были заставлены коробками и свертками разных размеров. В них были замечательные вещи — коньки, наборы солдатиков, заводные роботы, книги, часы, банки с вареньем, свернутые в тугие рулоны пергаментные карты, кораллы, золотые монеты.

Мама поставила подпись на пожелтевшем листке бумаги — ломком и полупрозрачном. Женщина наколола его на металлическую спицу, где уже было много таких листков, и сказала: «Следующий».

— Очень странно, — сказала мама, когда мы вышли на улицу.
Я посмотрел на маму. Был вечер, загорались фонари, их свет отражался на снегу, рассыпался на тысячи искорок, рассеивался в неровном воздухе, смешиваясь со светом фар, окон, светофоров. Я плохо различал ее лицо.
— Что странно? — спросила Юлька.
— На коробке нет обратного адреса. Непонятно, кто нам ее прислал.

Дома мы поставили коробку на стол в кухне. Мама разрезала картон. Мы с Юлькой столкнулись головами, когда туда заглядывали, но оказалось, что нам прислали только небольшой блокнот в кожаном переплете. Туда были вклеены фотографии, некоторые были цветными, на одной из них я узнал соседний двор с качелями. Некоторые были очень старые, выцветшие. На многих из них не было людей, только городские улицы, дома со ставнями — каких в нашей округе точно не было. Там были фотографии и какого-то разрушенного города, с черными огрызками стен, грудами камней на площадях; и снимки неизвестной нам местности — с низкими холмами и морем, заливающим ровный белый песок.

— Это какая-то путаница, — сказала мама, — просто, кто-то ошибся адресом.

Утром мы с мамой снова пошли на почту. Женщина в синем халате отказалась забрать у нас посылку. Сказала, раз обратного адреса нет, отправителю ее вернуть невозможно, сами разбирайтесь. Она снова крикнула: «Следующий!», и Юлька засмеялась — на почте кроме нас никого не было.

Потом мама уехала на работу, а мы с Юлькой остались дома — были каникулы. Коробка теперь стояла на подоконнике. Светило солнце, на небе — ни облачка. На фоне окна коробка выглядела совсем бесцветной, старой, непонятно какой.

Я сказал: «Может, этот блокнот кому-то очень нужен. Может, кто-то его дожидается».
Юлька сказала, что, возможно, в нем зашифрована информация про разные объекты и военные тайны. Недавно они с подружкой хотели смотреть мультфильм, но в программе что-то перепутали, вместо этого была передача про шпионов, и там как раз про такое рассказывали.
Это был очень важный блокнот. Его нужно было передать владельцу. Я сказал, что в таких случаях проводят расследование, и мы поступим так же.
— А как мы будем его проводить? — спросила Юлька.
— Исследуем улики. Всегда есть улики, на которые забыли обратить внимание.
Я вспомнил, что у меня есть лупа, принес ее и осмотрел коробку со всех сторон, миллиметр за миллиметром, но никаких улик не заметил. Теперь лупу взяла Юлька, но смотреть в нее не стала. Она замерла над коробкой, потом шмыгнула носом и спросила: «Чувствуешь?» Я принюхался. Сыроватый запах картона, но было и еще кое-что, что-то легкое, но охватывающее сердце, обволакивающее, забирающее его, уводящее, и иди потом за своим растворяющимся в воздухе сердцем, куда оно тебя поведет. «Дым?»
— А запах считается уликой? — спросила Юлька.
— Наверняка считается.
Это был прорыв в расследовании. Значит, посылка побывала где-то рядом с пожаром. Возможно, все сгорело, и только блокнот уцелел. Или же отправитель случайно жил где-то там, по соседству, и запах пожара — просто удача, которая поможет нам его найти.

Я положил блокнот в сумку, и мы пошли искать пожар. Выйдя из дому, мы принюхались, но воздух пах, как обычно — старым снегом, рубероидом, железной дорогой вдалеке. Мы шли, подставляли лица порывам ветра — чтобы сразу почувствовать в нем новый запах. Мы свернули с нашей улицы в сквер, прошли мимо игравших в домино стариков — пахло каракулем, лекарством, творогом, потом спустились в разрытую теплотрассу — пахло глиной, будущей травой, поздним вечером. Мы свернули во дворы, шли через пустой школьный двор, промочили ноги, потом перебрались через железнодорожную насыпь. За насыпью были гаражи, перед одним из них были сложены деревянные ящики. Мы залезли на гараж, потом разбежались и перепрыгнули на другой, и так перелетали с крыши на крышу. Юлька была белкой, а я — тайным парашютистом. Потом мы спрыгнули в сугроб, и Юлька сказала: «Видишь те дома, за пустырем, двухэтажные? Если там не было пожара, то я тогда вообще не знаю, где он был!». Мы пересекли замерзший ручей — по черному податливому льду, вышли к тем домам. Вблизи оказалось, что в домах никто не живет. В окнах не было стекол. На улице стоял огромный экскаватор с гирей вместо ковша. Мы подошли к одному из домов, поднялись по лестнице, зашли в квартиру.

— Смотри, — сказала Юлька, — кто-то забыл здесь коробку, на подоконнике.
Это была плоская фанерная шкатулка с выдвигающейся крышкой. На крышке была картинка: мчащийся локомотив. Я вытащил из сумки блокнот. Он точно умещался в шкатулке, будто она специально для него была сделана.

— Знаешь, — сказал я, — если мы не находим пожар, давай попробуем другой способ. Давай еще раз посмотрим в блокноте. Может быть, там будет что-то, что даст нам зацепку.
Искать долго не пришлось. Сразу за парусником в доке, падающей башней, мчащимся на нас тигром, мы увидели вокзал и железнодорожника в кителе с блестящими пуговицами. «Вокзал!», сказал я, как я раньше об этом не подумал. Там же точно есть почтовое отделение. Наверняка, там кто-то запомнил отправителя посылки — бежал за ним, кричал: «Постойте, вы же обратный адрес указать забыли!», но тот уже ушел и ничего не слышал. Мы туда пойдем и все разузнаем.

Мы пошли на вокзал, вдоль шоссе, через мост, мимо оврага. На путях стояли локомотивы, тепловозы, последние электрички. На мне была железнодорожная фуражка со скрещенными молоточками. По радио объявляли, что вот-вот отправится Юлин поезд. «Всего-то на пару лет, — говорила она, — иначе кто еще там будет делать эту чертову вакцинацию. Кто туда поедет, спрашивается?». Она уехала, а мы с мамой потом слали ей посылки — вязаные носки, шарфы, душистое мыло, грецкие орехи. Господи, если бы мне в детстве кто-нибудь сказал, что именно это шлют по почте, я бы не поверил.

А потом мы пошли домой. По улицам, освещенным редкими фонарями; по заледеневшей дороге, по белому песку, по ночному полю, по лунному грунту. В какой-то момент я обнаружил, что иду с пустыми руками: я оставил сумку с блокнотом где-то в пути. Мы продолжали идти. Я опирался на палку; Юля чуть опережала меня. Я видел ее профиль, выбивавшиеся из-под шапки седые волосы.

Мама открыла нам дверь.

Источник: http://www.livejournal.com/magazine/996661.html
CL3iWUeWIAAhjgy

Довольно странное происшествие произошло на днях на Щёлковском путепроводе столицы. На дьявольски быстрой скорости чёрный элитный автомобиль немецкого производства пробил ограду моста и завис над пропастью. Отмечу, что у чёрного авто полностью отсутствуют номера госрегистрации. В машине обнаружены три человека, но имена их и фамилии не выяснены. Куда мчалась эта тройка на железном своём коне? Почему на чёрной машине нет номеров? И что за неведомая сила удержала черный Porsche над пропастью с его пассажирами? Всё – сплошные загадки.

И право дело, ведь ещё немного и рухнул бы автомобиль с пассажирами в бездну, но чья-то воля удержала и зависла машина на краю своей погибели. Бывают же странности, приближённые к чудесам. Сейчас все трое пассажиров живы и находятся в одной из московских больниц, а работники МЧС вытащили машину, так как обычный эвакуатор с этой задачей не справился бы. Газеты уже наперебой пишут о случившемся: http://lifenews.ru/news/158903

Подождём, когда журналисты что-нибудь разнюхают о происшествии и приоткроют нам таинственный занавес этой истории.
The-Tattoos-Of-Russias-Brutal-Prisoners-

Фотограф Сергей Васильев решил восполнить пробелы в историях знаменитого Данцига Балдаева, которые описал жизнь и нравы в тюрьме Санкт-Петербурга. Такого рода детали нашей культуры принято не обсуждать и даже сторониться упоминания, однако это не лишает их реальности. До сих пор криминальные татуировки являются не просто изображениями, они выполняют роль целой истории на теле человека, со своими символами и своими шифрами.

[Читать дальше...]criminal-tatoo-01

criminal-tatoo-02

criminal-tatoo-03

Данциг Балдаев (Danzig Baldaev), чей отец был объявлен врагом народа, регулярно приходил в тюрьму "Кресты" Санкт Петербурга. Именно эти посещения отца за решеткой и дали толчок Данцигу изучать, документировать и запечатлевать такое проявление культуры, как татуировки заключенных. Это не были просто случайные наколки там-сям, это были целые поэмы в изображениях, занимающие все тело, это была история и характер, это были законы и правила, воспроизведенные с помощью чернил.

criminal-tatoo-04

criminal-tatoo-05

criminal-tatoo-06

За каждой татуировкой стояла своя история. И это уже не говоря о том, как именно делались эти наколки - в антисанитарных условиях, сделанных с помощью самодельных чернил и иголок. Так легко передавались инфекции, но о таких мелочах мало кто тогда заботился - здоровье и безопасность в этих местах имели второстепенное значение. Такие татуировки были картой по воспоминаниям заключенных, они были сигналом для остальных, чего следует ожидать.

criminal-tatoo-07

criminal-tatoo-08

criminal-tatoo-09

Все истории и иллюстрации Данцига были собраны во втором томе Энциклопедии российских тюремных татуировок (всего их три тома). Эти книги стали настолько информативны, что сейчас даже есть сообщество на Tumblr, которое пытается переводить записи Балдаева. Одним из таких увлеченных этой темой стал фотограф Сергей Васильев, который решил восполнить недостающие кусочки паззла.

criminal-tatoo-10

criminal-tatoo-12

criminal-tatoo-13

Между 1989 и 1993 годами Сергей Васильев посещал ту же самую тюрьму (сейчас она называется следственным изолятором), но в отличие от Балдаева, не для того, чтобы зарисовывать и расшифровывать татуировки, а для того, чтобы сделать фотографии. Они стали достойными иллюстрациями тем историям, которые читатели должны были только рисовать в своем воображении. Татуировки стали не просто реальнее - теперь зритель может воочию видеть, кому они принадлежат, сопоставить скрытый смысл изображений с лицами их обладателей и чуть глубже погрузиться в странный мир криминальных татуировок - тему, которая до сих пор считается неприличной для обсуждения в обществе.

criminal-tatoo-14

criminal-tatoo-15

criminal-tatoo-16

После освобождения отца Балдаева в 1940 году «за недоказанностью», Данциг работал в системе МВД, в том числе охранником в той же тюрьме, где когда-то содержали его отца. Данциг стал автором многочисленных рисунков об ужасах ГУЛага, которые он создал в конце 80-х годов на основе собранного фольклора.

Источник: http://www.kulturologia.ru/blogs/070815/25691/
А теперь чуть чуть ужастиков на ночь))

347_900

Дом, где Славику удалось купить квартиру, был старым, еще довоенным. Двухэтажный, с эркером и арочными окнами, со стенами в метр толщиной на яичной сцепке — так уже не строят. Первые пару месяцев Славка только выгребал старый хлам на помойку — горы религиозной литературы, какие-то обереги, кресты. Говорят, прежний владелец был какой-то псих и его нашли в середине февраля окоченевшим от холода, в комнате с распахнутыми на улицу окнами. Должно быть, многим потенциальным покупателям это не нравилось, и цена все падала и падала. А Славику-то что — он в призраков не верил, и вообще к мистической ерунде относился с большим недоверием.

Ну вот, наконец, голые стены и минимум мебели — поклеил обои, купил диван — можно перебираться, и уже на месте доделками заниматься. Перевез Славка свои пожитки и справил новоселье. Первые несколько ночей спал как убитый, ничего не слышал, а где-то спустя неделю проснулся от пищания домофона. Посмотрел на часы — три часа ночи. Что за ерунда?

Надо сказать, домофон — одна из немногих вещей, удививших Славку в этом доме. Новенький аппарат, с внешней камерой и маленьким экраном, дорогой. Сказали, его поставил прежний хозяин квартиры, страшный параноик, опасавшийся каких-то гостей.

Так вот, смотрит Славик на экран — и не видит ничего. Мошки летают в свете фонаря, мотыльки — и только. На всякий случай нажал кнопку разговора, спросил, кто там, но ответа не было. В трубке что-то потрескивало, издалека доносился собачий лай и шум поезда. Обычная летняя ночь. Славка плюнул и лег досыпать.

Днем происшествие забылось за кучей дел и беготней, просто не было времени думать, поэтому ночью он не понял сразу, что именно его разбудило.

Пищал домофон.

Славка дернул трубку, еще не совсем проснувшись:

— Да кого там носит-то ночами?!

Но в ответ снова было лишь стрекотание ночных сверчков и тихие потрескивания в трубке.

С тех пор звонки в домофон были почти каждую ночь, иногда по нескольку раз. Всегда в промежуток с двух до четырех часов ночи. Славка уже и орал, и выбегал на улицу, и мастера по домофонам вызывал — безрезультатно.

Подошло к концу лето, наступила осень. Ночи стали холодными и долгими. Вот уже несколько ночей подряд Славка спал спокойно, никто не звонил ему в домофон, и он уже подумал, что все, надоело хулиганам. Однако не тут-то было.

Очередной звонок раздался очень не вовремя — у Славика была его подружка Лика.

— Чертовы дети, — ругнулся он, подойдя к прибору. В этот раз потрескивания были как будто ближе, и по экранчику бежала легкая рябь. Славка прислушивался — ему показалось, что он различает чей-то шепот среди помех.

— Прекратите хулиганить, уроды! — зарычал он в трубку и вернулся на диван.

Теперь звонки снова случались каждую ночь, и помех становилось больше. Днем и вечером домофон работал исправно, да и мастер подтверждал, что прибор не сломан и нигде не замыкает. Несколько раз звонки случались при посторонних — Лика их слышала, но не различала ничего, кроме помех, однажды чертовщину видел Миха, оставшийся ночевать у Славки из-за ссоры с женой.

Первый снег выпал в начале ноября. Славка вернулся домой поздно, когда все жильцы уже были дома. Дорожку к подъезду замело, и его следы были единственными, нарушавшими белизну. Хотя… у входа Славка остановился и едва не выронил пакет с продуктами. Возле самой двери следы были, несколько. Маленькие следы детских босых ножек на снегу. Прямо под домофоном.

Осмотревшись, он убедился, что следы никуда не ведут — словно бы босой ребенок появился из ниоткуда, потоптался и исчез.

Славка в три прыжка влетел на второй этаж, заперся в квартире и залпом выпил полстакана водки. По спине бежал противный холодок, хоть парень он был не из робких. Хорошенько подумав, Славка даже успокоился. Ну, следы. Наверное, тоже дурацкая шутка. Может, ему кто-то мстит? Например, бывшая. На всякий случай выключив домофон, Славка лег спать.

Но в половине третьего ночи он проснулся от сигнала домофона. Славка опасался подойти и посмотреть, но сделал над собой усилие. На экране были сплошные помехи, но ему казалось, что там кто-то движется. В трубку шептали неразборчиво, а потом запели песенку, тоненьким детским голоском, подернутым потрескиванием помех. Волосы зашевелились у него на голове. Славка бросил трубку и дернул провод домофона, однако прежде чем тот пискнул и погас, на экране явно показалось на секунду лицо ребенка, очень бледное, с ввалившимися глазами и тяжелыми тенями вокруг них.

Славка кубарем кинулся на кухню, он хлестал водку из горла и не чувствовал жжения алкоголя. Ему было так жутко, как никогда в жизни. С трудом дождавшись утра, Славка помчался в поликлинику на прием к психиатру. Доктор выслушал его, прописал какие-то лекарства, и посоветовал больше спать, бывать на свежем воздухе и не есть тяжелой пищи на ночь. А если домофон так раздражает — его можно просто демонтировать.

Воодушевленный этой идеей, Славка поскакал домой. Он взял молоток и лупил по ненавистному прибору, пока не разбил прочный корпус. Оторвать ящик от стены не получалось, но Славка перерезал все провода — даже тот, что вел к трубке, и часть деталей теперь валялась на полу.

К вечеру начался снегопад и потеплело. Славик не спал, ожидая звонка, но разбитый прибор молчал. Под утро сон сморил хозяина квартиры, и проснулся он днем вполне спокойный. Оттепель продержалась несколько дней, нападало много снега, потом снова стало холодать. В город пришла зима.

Морозным утром Славка встретил на лестнице соседку из тех, религиозных фанатиков. Она торжественно вручила ему церковную свечку, бумажную иконку и крестик.

— Молитесь, молодой человек. Бог милостив, он услышит. Молитесь!

Спорить с фанатичкой Славка не стал, взял предложенное и поблагодарил. Кинул все в машине, да так и забыл там.

Вечером, возвращаясь домой, он увидел ребенка у подъезда. Кажется, это была девочка — длинные спутанные волосы стояли замерзшим колом, она вся была синяя от холода и почти совсем голая, только неряшливо повязанная грязная пеленка немного скрывала ее тело. Девочка медленно нажимала на кнопки домофона, но тот звонил, а никто не отвечал. Должно быть, хозяев не было дома.

Рядом залилась лаем собака, Славка дернулся на звук, а когда обернулся, жуткого ребенка уже не было.

На негнущихся ногах Славка влетел в подъезд, долго не мог попасть в замок ключом, ему все казалось, что ребенок стоит за его спиной. Соседская дверь приоткрылась, выглянула соседка, что утром давала ему свечку.

— Что, видел ее?

— К-кого? — дал петуха от страха Славик.

— Катю. Видел ее? — должно быть, вид трясущегося Славки не оставлял сомнений, потому что она распахнула дверь шире, приглашая. — Заходи.

Славка послушно прошел на кухню, увешанную детскими вещами; там пахло супом и кошкой.

— Не шуми, детей разбудишь, — соседка плюхнула на плиту чайник и замерла, глядя на гостя, — расскажу тебе.

— Кто такая Катя?

— Вот слушай. Раньше, в советское время, квартиры эти строили для академиков. Мой отец ее получил тогда. А в твоей квартире жила семья ученых с маленькой дочкой. Света ее звали. Балованная девка была, ой! Все у нее было, и одежда импортная, и игрушки, и Барби эта, прости Господи. Так и росла, не зная горя, красивая, да только о жизни не знала ничего. Ей только стукнуло восемнадцать, когда родителей Бог прибрал — разбились на машине, насмерть. Света сперва плакала и грустила, а потом волю-то почуяла, и закружило ее — гулянки, компашки, пьянки. Институт бросила, все сбережения родительские спустила, вещи из дома продавать начала. Мы и говорить с ней пытались, и заставлять — а у нее один ответ, мол, совершеннолетняя, делаю что хочу.

Вот и догулялась, забеременела от кого-то. Сперва даже вроде исправилась, поутихла, уборщицей в садике подрабатывала, ну и мы ей помогали чем могли. Родила она девочку в ноябре, назвала Катей. А после Нового Года появился у Светки дружок какой-то. Вроде не пьют, не шумят. А потом встретили Свету на лестнице — глаза ввалились, руки в синяках, ломка. На наркотики ее подсадил дружок-то. Опять у них веселье началось, все ходили люди какие-то, тихие, прятались. А я тогда санитаркой в больнице работала, сутками. Иду я с работы — а у подъезда сверток лежит странный. Я ткнула его — а там Катя трехмесячная, ледяная совсем. Орала она им, мешала. Вынесли на минутку и забыли забрать, — соседкин равномерный голос дрогнул.

Чайник на плите свистел, женщина плеснула кипятка в чашку Славика. Тикали часы, показывая половину первого ночи.

— Забрали их обоих, уж не знаю, лечили или в тюрьму. Не видели мы больше ни Светы, ни хахаля ее. Квартиру продали, только не очень скоро. А зимой стали слышать ночами детский плач под дверью подъезда. Думали, кажется нам, потом весна пришла и вроде стихло. А на следующую зиму снова ребенок плакал, но постарше уже. И соседка моя снизу, баба Зина, видела, как ползает там, у двери, ребенок, лет двух. Через год ее увидела я.

— Вы думаете это мертвый младенец? Бред какой-то, — Славка не мог заставить себя проглотить чай.

— Да знаю я, что бред. Но это точно она, Катя. Я ее на руках держала, кормила сама. Каждый год возвращается чуть старше и смышленее, и все домой просится. Сперва не могла двери открывать, а в прошлые годы уже по лестнице бродила. Потом кодовые замки поставили, и потише стало, плакала только под дверью и скреблась, пока не выучилась дверь открывать, — соседка вздохнула, — Уж мы и батюшку приглашали, и дом святили, все равно ходит морок. В этом году ей стукнуло семь. Предшественник твой ее боялся, даже домофон поставил себе лично, у нас-то только ключи есть. А Кате, должно быть, понравилась игрушка, ночами теперь часто пищит им.



Славик не помнил, как дошел к себе. Соседка вроде говорила, чтоб осторожнее был, чтоб не открывал двери, он точно не мог воспроизвести. Он сидел в комнате с зажженным светом и смотрел на разбитый домофон. Звонок раздался в начале четвертого.

Славка подошел — на разбитом экране бегали помехи, сплошная рябь, и явственно двигался какой-то силуэт. В отрезанной трубке слышались тихие потрескивания, звук далекой сирены, собачий лай. Потом звуки как бы заглохли, стали слышаться как сквозь густую пелену, остались только помехи и сбивчивый шепот.

— Впусти меня, — разобрал Славик, холодея. — Впусти меня домой, мне холодно.

— Уходи! — внезапно осипшим голосом рыкнул он, надеясь избавиться от видения или просто прогнать страх.

Треск затих, экран погас. Славик выдохнул и собрался было пойти сунуть голову под душ, но не успел дойти до ванной, как вновь раздался писк домофона.

Он просидел в ванной до утра, соображая, как ему быть. Друзьям не расскажешь, девушке тем более. Еще в психушку отправят…

Славка решил сам стал пытаться отвязаться от Кати. В ход пошли священники, свечи, обереги, народная магия и придвинутая к двери тумбочка. Тогда же он выставил квартиру на продажу.

И почти каждую ночь из разломанного домофона доносился дрожащий шепот, пробирающий до самых костей:

— Впусти меня, мне очень холодно!

Осада продолжалась до февраля, до больших метелей. В тот день мел снег, насыпало огромные сугробы, машины еле пробирались сквозь завалы — скоро придет весна, мир оттает. Славик торопился домой, чтобы пораньше забаррикадироваться, сделать телевизор погромче — и пусть Катя хоть обзвонится в домофон, раз ей нравится. Но он не заметил, что снег забился в пазы подъездной двери, и она неплотно прилегала к косяку.

Около трех часов ночи Славик проснулся и рывком сел. Ему показалось, что домофон пискнул — но не так, как обычно, если кто-то звонит, а как если бы его открыл кто-то, знающий код. Славка посмотрел на дверь, задвинутую тумбочкой, потом на телевизор — там шел какой-то фильм.

Экран домофона замигал и показал привычные помехи, которые внезапно пропали, уступая место воспаленным глазам девочки. Славик почувствовал, что кто-то скребется в дверь, а потом раздался тихий ноющий шепот:

— Впусти меня! Я прямо за дверью, мне холодно, впусти меня!

Он заметался по квартире в панике, крича, чтобы она убиралась прочь и оставила его в покое. Славка уже думал выбраться в окно, распахнул его, но скрип за спиной заставил замереть. Словно в замедленной съемке он смотрел, как медленно отъезжает в сторону дверь вместе с тумбочкой, как в проеме появляются обмороженные руки девочки, как тянутся они к нему.

— Согрей меня! Мне так холодно, — слабым голосом шептала она, подходя ближе.

Утром Славика наши мертвым, с тяжелыми обморожениями. Окно в комнате было распахнуто, и за ночь в него намело целый снежный сугроб. Лика подтвердила, что в последнее время Славик вел себя очень странно, к тому же визит к психиатру подтверждал помешательство.

Говорят, квартира та снова продается, там сделали ремонт и починили домофон. Вроде бы какие-то смешные деньги за нее просят...

Profile

gogol
Николай Гоголь

Latest Month

July 2019
S M T W T F S
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031   

Tags

Powered by LiveJournal.com